Podcast: Narvamus v kamorke

Не хочу, не могу: о детях и бездетности

Автор: Гражина Белоусова

Иллюстратор: Ула Швейкаускайте

Редактор: Индре Киршайте

Языковой редактор: Юргита Радзявичюте

Перевод: Анастасия Бондаренко

Оригинал статьи

Хочешь ли ты детей?
Вопрос, который сегодня кажется таким простым и обыденным. Пока я росла, взрослела и становилась молодой женщиной, мне никто, даже я сама, не задавал этот вопрос. У меня даже мысли не возникало, что возможен какой-то иной выбор. Это было типичным положением дел: когда девочки вырастают, они становятся женами и мамами.

Я не помню, чтобы грезила о материнстве, но, вероятно, лишь потому, что играть в «дочки-матери», быть мамой для кукол или мишек казалось само собой разумеющимся. Будучи старшей сестрой, так же естественно было и то, что я заботилась о младшей: повсюду таскала с собой, разогревала ей обед, присматривала за ней, пока мама ходила в магазин или занималась делами. Просто так было заведено, так делали все девочки моего возраста, этого от нас ждали, так нас воспитывали. Мы все жили в потоке таких же «само собой разумеющихся» комментариев о том, что нам нужно научиться тому или иному делу, ведь однажды мы станем мамами.

Разговоров о том, что детей можно не хотеть или не иметь возможности родить, вокруг меня не было. Меня окружало материнство как неизбежное обстоятельство.

— Когда планируете детей?

Врач орудовала эндоскопом внутри меня, пытаясь получше разглядеть то, что ей, судя по нахмуренному лбу, совсем не нравилось.

— Не знаю, я таких вещей не планирую, честно говоря.

— А хотите ли вы, надеетесь?

— Не уверена.

— Ну а кто тогда за вас решит?

— …

— Послушайте, скажу прямо. Судя по тому, что я здесь вижу, забеременеть вам будет очень непросто, и чем дальше, тем сложнее. Понятно? У вас нет времени на раздумья, вы должны договориться с партнером, что будете делать.

— У меня нет партнера.

— Ну так чего же вы ждете?

Чего я ждала?

От врача — объяснения, почему мне не удается договориться с собственным телом; совета, как справиться с болью во время каждой менструации; уточнения, подтвердился ли диагноз, который уже какое-то время висел надо мной, — синдром поликистозных яичников.

От жизни — какого-то спонтанного решения, логичного поворота, чтобы мне не пришлось самой отвечать на вопросы, которые в тот день задала гинеколог. Потому что неизбежность материнства и брака, столь ясная и простая в детстве, оказалась совсем не такой очевидной в зрелом возрасте.

Жизненные обстоятельства, мой личный выбор и случайности привели к тому, что в двадцать восемь лет я еще не была ни мамой, ни женой. Я исполняла множество других социальных ролей: сестры, дочери, племянницы, подруги, преподавательницы, путешественницы, писательницы. Вопрос создания семьи в традиционном понимании будто завис в воздухе — нерешенный и нерешаемый.

Выйдя от врача, я решила в тот день на работу не возвращаться: уже вечерело, а хаос в мыслях все равно не дал бы работать. Я решила, что проверка студенческих работ подождет до завтра, и направилась туда, куда шла всегда, когда не знала, что делать, — к морю.

Море было необычайно спокойным, поверхность воды едва вздрагивала от крошечных волн. Хотя в воздухе уже чувствовалась осенняя прохлада, солнце все еще приятно согревало. Сев на деревянную лестницу, я позволила морскому покою просочиться и внутрь меня.

«А хотите ли вы, надеетесь ли?» — вернулся вопрос врача. Впервые в жизни я позволила себе спросить об этом саму себя. Как говорила моя психологиня: «Просто с любопытством и открытостью».

Ответ ударил в меня с такой силой, что я вздрогнула, спугнув чайку, копошившуюся в водорослях неподалеку.

Хочу ли я детей — не знаю, но знаю точно: я не хочу их рожать. Совершенно независимо от того, способно ли на это мое тело физически. Казалось, каждая клетка моего организма, будучи наконец услышанной, говорила «нет». Я не могла не слышать и не уважать это «нет». Каждый, кто по разным причинам не мог жить в согласии со своим телом и соблюдать его границы, наверняка знает это чувство. Нет, потому что моему телу, теперь уже телу взрослой женщины, пришлось слишком много пережить и вытерпеть. Нет, потому что теперь у меня есть свобода позволить себе исцелиться во всех смыслах и принять осознанное решение, а не ждать, пока жизнь просто «случится» со мной.

Когда солнце почти полностью погрузилось в воды за горизонтом, я наконец поднялась с лестницы и пошла в сторону дома. А если бы ответ был «да», что бы это для меня значило? Как бы я, незамужняя женщина с диагнозом «поликистоз яичников», реализовала это желание?

Синдром поликистозных яичников (СПКЯ), как и многие другие состояния, связанные с женской репродуктивной системой, — эндометриоз, аденомиоз, вульводиния, — не считается «настоящей» болезнью. Мы до сих пор не знаем, почему, по некоторым оценкам, более 10% женщин репродуктивного возраста сталкиваются с этим. Нет даже окончательного согласия в том, как проявляется этот синдром, за исключением того, что из-за гормонального дисбаланса женщины испытывают трудности с зачатием. Иногда в яичниках образуются кисты, иногда нет; иногда они видны постоянно, иногда — периодически; иногда СПКЯ идет рука об руку с инсулинорезистентностью, иногда без нее… и так далее.

Иными словами, это очередная до конца не изученная «женская болячка», на исследование которой не выделяется достаточно ресурсов. Врачи, диагностировав ее, нередко просто желают удачи и предлагают вернуться, когда женщина решит, что «уже пора беременеть». А контроль над болезнью, жизнь с ее симптомами и поиск решений перекладываются на плечи пациенток. Разве не это я испытала в тот день? Почувствовав прилив гнева, я сосредоточилась на ритме своих шагов.

Что бы я все-таки делала, если бы осознала, что действительно хочу детей?

Донорская сперма? Учитывая, что забеременеть было бы трудно, а государство не профинансировало бы мое желание стать мамой и пришлось бы, вероятно, сделать не одну платную попытку, такой вариант был бы возможен, только если бы я выиграла в лотерею.

Конечно, я знала женщин, чьи чудесные дети родились в результате короткого или разового приключения, которое они сами себе срежиссировали, не предъявляя никаких требований к мужчинам. Полностью понимая их выбор, я знала, что мне он не подходит. Тем более что в моем случае одной «разовой акции» вряд ли бы хватило. Тут понадобилось бы не приключение, а целый приключенческий сериал, чтобы все получилось.

Вспомогательные репродуктивные технологии, например ЭКО, для незамужних женщин чаще всего либо недоступны, либо не финансируются государством. Неужели мне пришлось бы выйти замуж только ради того, чтобы получить медицинскую помощь в стране, где не утихают разговоры о падающей рождаемости?

Именно это социологи называют структурной бездетностью или структурным бесплодием — когда законы, устройство общества, установки и медицинская система не позволяют определенным группам женщин стать мамами.
А что в Эстонии?
До реформы искусственное оплодотворение по закону было ориентировано на пары. Ситуация изменилась только в январе 2024 года: c того момента в силу вступил обновленный Закон об искусственном оплодотворении и защите эмбриона вместе с семейным правом, что открыло новые возможности для однополых женских пар и одиноких женщин, нуждающихся в донорских половых клетках. То есть до этого момента одинокие женщины и лесбийские пары в Эстонии сталкивались именно со структурным барьером — не медицинским, а юридическим.

Формальный запрет снят, но проблема этим не исчерпалась. Донорских яйцеклеток и спермы в клиниках хронически не хватает, а очереди для одиноких женщин и однополых пар не приравнены по приоритету к очередям пар с медицинским бесплодием. Возраст 40+ фактически закрывает доступ к субсидированному лечению, хотя решаются на такой шаг чаще именно женщины, которые долго не могли найти легальный путь. И главное — закон изменился быстрее, чем отношение врачей и общества: истории о недоверии или прямом неодобрении со стороны медперсонала по-прежнему звучат, а значит, барьер просто сместился из юридической плоскости в бытовую.

-

Разогревая ужин, я старалась не думать о том, что об эректильной дисфункции мы знаем больше, чем о большинстве состояний, вызывающих женское бесплодие, вместе взятых. Ведь мужское удовольствие важнее, чем женское здоровье.

— Раз не рожаешь, может, не знаешь, откуда дети берутся?

— Прекрасно знаю. Я волонтерю в детских домах, мне там предлагают стать опекуном или усыновить ребенка чуть ли не каждую неделю.

Таких и подобных разговоров в моей жизни было больше, чем я могу вспомнить, особенно когда была моложе. Наряду с бесконечными призывами подумать о том, «кто подаст стакан воды в старости», рассуждениями о биологических часах и стареющих яйцеклетках, о женском предназначении и о том, что «те, у кого не получается родить, идут учиться», — все это было частью «фонового шума» моей молодости.

Однако мой саркастичный ответ не был выдумкой. Я действительно волонтерила в детских домах, сопровождала группы волонтеров, помогала как переводчик. И я знала не только то, откуда берутся дети, но и где они оказываются, когда семьи не могут о них позаботиться. Я знала, почему коридоры пропитаны запахом хлорки, знала, какие воспитательницы добрые, а какие грубые, знала истории детей и причины, по которым они оказались в этих стенах.

Больше всего времени я проводила с самыми маленькими детьми. С директором, опытным педиатром, мы не раз говорили о том, что значило бы для меня, молодой незамужней женщины, усыновление.

Ее неприукрашенный реализм не позволял ей цепляться за сентиментальные иллюзии по поводу усыновления. Законы того времени, казалось, были созданы для того, чтобы, не дай бог, детей, выросших в детских домах, никто не смог усыновить.

«Если хочешь ребенка, давай начнем с того, что девочку тебе растить было бы легче. Но другое дело — раз ты не замужем, чтобы ее удочерить, тебе придется пройти круги ада, говорю сразу. Сначала нужно оформить долгосрочную опеку, а потом через суд просить, чтобы в порядке исключения, из-за возникшей эмоциональной связи, разрешили удочерение. А чтобы стать опекуном, ты должна соответствовать ряду требований — доходы, жилая площадь и так далее».

Покачивая нового обитателя дома — слишком крупного для самых маленьких подгузников, — я смотрела в окно на детей, играющих во дворе.

Спрашивал ли кто-нибудь их биологических матерей, когда они забеременели, какой у них доход и в каких условиях будет жить ребенок? Вручал ли им кто-нибудь анкету на несколько страниц?

Вряд ли.

Спрашивал ли кто-нибудь, что им нужно, чтобы они могли сами растить своих детей?

Вряд ли.

Тогда я постепенно начала понимать, что наше коллективное представление о материнстве настолько сосредоточено на романтизированной биологии и лирическом образе жертвенной матери, что в них растворяется совсем не романтичная реальность. Не все женщины, которые могут рожать, хотят этого, и не все, кто хочет, могут не только родить, но и вырастить. Но эти вопросы, кажется, становятся актуальными только тогда, когда превращаются в слезливые газетные заголовки.

Как в моей жизни «случилась» Юргита (имя изменено), я и сейчас, спустя много лет, не до конца понимаю. Я уже не первый год волонтерила в детском доме и видела множество детей, но такой глубокой связи не чувствовала ни с кем.

То рождество я проводила в детском доме. Подруга из США пригласила меня присоединиться в качестве переводчика и просто за компанию. Пока она с детьми украшала рождественское печенье, я, устроившись на диване, читала сказки и занимала тех, кто уже был по уши в цветной глазури или просто предпочитал тихие занятия.

Юргита после очередного раскрашенного печенья решила, что с нее хватит. Она прямиком направилась ко мне, взобралась на колени и, глядя в глаза со всей серьезностью пятилетнего ребенка, заявила: «Сейчас я расскажу тебе все рождественские стихи, которые выучила в садике». Так завязалась наша дружба.

Спустя несколько месяцев визитов заместитель директора детского дома предложила: если я хочу, я могла бы забрать Юргиту на все лето — для нее это были бы каникулы от детдома, а для меня возможность почувствовать, что значит делить жизнь с ребенком.

Что значит любить детей, я знала, но не знала, что значит заботиться о них и брать на себя всю ответственность.

На мгновение я засомневалась: справлюсь ли, потяну ли, готова ли я? Но пока страх не взял верх, я кивнула и подписала подложенные мне документы.

Тем летом жизнь перевернулась с ног на голову. Я была рада, что мой рабочий график был гибким и я могла подстраиваться под нужды Юргиты. Очень скоро выяснилось, что ей нужен логопед, который мог принять нас только утром, поэтому я перекроила расписание, и по утрам мы отправлялись в поликлинику. Ее вечерний кашель оказался рахитическим бронхитом, для лечения которого критически важно бывать на свежем воздухе и особенно на солнце, поэтому дни мы проводили в парках и на игровых площадках, сверяя свой распорядок с прогнозом погоды.

В голове постоянно крутился вопрос: было бы все это возможно, если бы я работала на обычной работе, куда нужно приходить к определенному времени, откуда трудно отпроситься, если что-то случится, и куда нельзя взять с собой ребенка? Хотела бы я тогда иметь детей? Смогла бы?

Вокруг меня было много людей, которые очень помогали. Узнав, что Юргита проведет лето со мной, друзья и подруги, коллеги и знакомые надарили постельного белья и одежды, поделились игрушками своих детей. Особенно опытные мамы несли все, что, как они знали, точно пригодится.

Найти, с кем оставить мою маленькую подругу, когда мне нужно было уехать по работе или когда я сама не справлялась, тоже было просто — люди охотно соглашались, а иногда и сами предлагали помощь. Любить Юргиту было легко: голубоглазая, светловолосая девочка с обезоруживающей улыбкой и «солнечным» характером — гарантированный рецепт всеобщего обожания

Однако почти в каждом разговоре о нашей связи проскальзывали крупицы предостережений, которые, словно песок, скрипели на зубах собеседников. Рассказы о каких-то знакомых и их болезненных историях усыновления — «ведь никогда не знаешь, какие там гены». Словно случайно вырывающиеся вздохи о том, что любовь к биологическим детям всегда будет сильнее, чем к приемным. Поучительные истории о том, чего мне ждать, когда Юргита станет подростком, если я решу идти по этому пути дальше.

Молча слушая эти предостережения, я боялась не того, «что из нее вырастет», если я возьмусь ее растить. Я боялась того, как эти же люди, которым так легко любить пятилетнюю девочку, будут вести себя со мной и с ней, когда ей будет пятнадцать. Когда я столкнусь с трудностями, с которыми сталкиваются все родители.

Будут ли те, в чьих ласковых словах сейчас скрипит песок сомнения, любить нас и заботиться о нас потом? Или они со сладким привкусом удовлетворения напомнят: «Я же тебе говорила»? Станут ли сплетничать и отвернутся? Станем ли и мы очередной поучительной историей о том, что небиологическое материнство не стоит такой жертвы?

И основания для таких опасений у меня были. В моем окружении были друзья, в чьих семьях дети появились не биологическим путем. Я видела параллели. Жизнь вдали от семьи, дети, требующие больше заботы и внимания, потому что они не вписываются в стандарты «удобных» детей в садике или школе, и окружающие, чья благожелательность более непредсказуема, чем погода весной. Все восхищаются, но мало кто помогает или остается рядом, когда становится действительно тяжело.

Когда я слышала эти «желающие добра» — по крайней мере, я предпочитаю верить, что это было так, — предупреждения, я едва сдерживалась, чтобы не спросить: «А вам легко и просто было растить своих детей?» Я не спрашивала, потому что эти истории тоже слышала не раз и знала ответ. Не говорила я и того, что в тюрьмах, реабилитационных центрах, ночлежках, тех местах, которыми меня больше всего пугали в контексте будущего Юргиты, полно биологических детей. И что даже те, кто оказался на обочине жизни, достойны любви.

Осенью, когда Юргита вернулась в детский дом, чтобы пойти в подготовительный класс, вопрос о том, могу ли я иметь детей, приобрел в моей жизни новый оттенок. По работе мне пришлось переехать на другой конец Литвы — всю свою социальную среду пришлось выстраивать почти с нуля. Словно этого было мало, начало сильно подводить здоровье, и вскоре я ощутила свою экономическую уязвимость.

С каждым утром становилось все труднее вставать с постели и выполнять повседневные дела. Космические цены на отопление, постоянно дорожающие после кризиса 2008 года продукты, лекарства, съедающие все большую часть моего и без того скромного бюджета — всё это заставляло каждую неделю задумываться: могу ли я вообще содержать саму себя, не говоря уже о ребенке? Когда нет ни здоровья, ни адекватного дохода, ни возможности снять мало-мальски приличное жилье, убедить и себя, и соцработников в том, что ты «можешь иметь детей» — невыполнимая миссия.

В одну морозную февральскую неделю мне пришлось столкнуться с реальностью лицом к лицу: холодильник пуст, кошка только что съела последнюю порцию корма, а поскольку принятые мной антибиотики совсем не помогли, я понимала, что придется покупать другие — гораздо более дорогие. Но денег у меня хватало лишь на что-то одно из трех.

Я купила корм для кошки.

В тот вечер, утопая в слезах отчаяния и усталости, я очень ясно поняла, что иметь детей сейчас я не могу. Не могу, потому что работаю на низкооплачиваемой «женской» работе и моя зарплата едва позволяет мне не провалиться в нищету, но не более того. Не могу, потому что мне не на кого опереться, когда я болею. Не могу, потому что совершенно не уверена в завтрашнем дне, не говоря уже о том, что будет после. Не могу, потому что едва тяну содержание кошки, а ребенок стал бы для меня финансовой катастрофой.

Через две недели, когда я лежала под капельницей в переполненной палате региональной больницы, а врачи один за другим лишь разводили руками, не понимая, что со мной происходит, я думала: где и с кем сейчас была бы Юргита? Пришлось бы ей хотя бы временно вернуться в детский дом? Чувствовала бы она себя брошенной и забытой?

Когда я выныривала из болезненного забытья, меня не отпускали вопросы: а что делают матери-одиночки, оказавшиеся в моей ситуации? Кто заботится о них, об их биологических детях, когда они попадают в больницу? Когда их холодильники пустеют? Когда нет денег на лекарства? Я еще могу позволить себе не иметь детей. Они — уже нет.

На той неделе приехала сестра, присмотрела за кошкой, купила сухарей и бананов — единственное, что я могла тогда есть.

Позже приехала подруга, которая занималась распределением продовольственной помощи нуждающимся, и привезла продуктов, чтобы, вернувшись из больницы, я нашла еду на кухне.

Во время одного из плановых осмотров врач, заполняя стандартную форму, в который уже раз спросил меня: «Дети есть?»

Помолчав, я ответила: «Нет, я не могу иметь детей».

Передо мной на столе разложены фотографии. Бабушки, прабабушки, тети, дальние и близкие родственницы смотрят на меня усталыми глазами с портретов цвета сепии и групповых снимков; даже на этих старых изображениях заметна припухлость суставов на их пальцах. Все они — часть моей истории, ведь они стали мамами.

Я здесь, потому что они были, жили, рожали, растили, жертвовали, ждали, терпели, плакали, радовались, гордились, боялись, верили.

Я — дочь женщин, которых никто даже не спрашивал: сколько, хотят ли и когда они хотели бы завести детей.

Я — дочь женщин, которые были мамами, потому что иногда не могли быть никем другим.

Я — дочь женщин, которые иногда не знали, как быть хорошими мамами, потому что сами не знали, что такое хорошая мама.

Я — дочь женщин, которые делали всё, что могли, но иногда этого было слишком мало.

Я — дочь женщин, которые не только выжили, но и оставили что-то после себя — то, что стало мной.

Имею ли я право поставить здесь точку?

Но я также дочь женщин, которые хотели большего, чем жизнь, общество, время и обстоятельства могли и были готовы им дать.

Я — дочь женщин, которые хотели бы учиться, путешествовать, читать.

Я — дочь женщин, которые хотели бы творить и исследовать, открывать и познавать.

Я — дочь женщин, которые не могли, а были обязаны.

Я — дочь, которая может то, чего не могли они, и имеет то, чего не имели они.

Примечание автора: этот текст родился как рефлексия после прослушивания подкаста «Иметь ли детей?». Моя цель — расширить и продолжить этот разговор, а не оспаривать или отрицать мнение коллег. Вопросы о том, иметь ли детей, что значит хотеть и иметь возможность их иметь, я обдумывала, сталкиваясь с реальными жизненными ситуациями, которые редко обсуждаются и часто остаются неуслышанными из-за социальной стигмы и навязываемого чувства стыда или «неловкости». Поэтому я пишу этот текст с благодарностью Лауре и Йоне за то, что они открыли дверь для дальнейшего диалога, особенно сейчас, когда в публичном дискурсе вопрос рождаемости и детей нередко упрощается до вопросов управления, поляризованной этики или романтизированной биологии.

Politics and Society RU Perspectives