Иллюстрация: Любовь Терукова
В интеллектуальных и журналистских кругах все чаще говорят о возвращении политики, а вместе с ней и истории. Так называемый конец истории, увиденный с западной перспективы, скорее напоминает передышку, покрытую сладкой ностальгией. Хотя в чешском контексте он сливается с энтузиазмом переходных лет, с нами до сих пор остается и другое идейное наследие той эпохи — представление о конце истории через устойчивое развитие.
Как устойчивое развитие из инструмента глобальных перемен превратилось в универсальный ярлык? И что это говорит о нашем настоящем и будущем?
Как устойчивое развитие из инструмента глобальных перемен превратилось в универсальный ярлык? И что это говорит о нашем настоящем и будущем?
Хотя устойчивое развитие долгое время оставалось в тени, а то и вовсе было раздавлено экономическим (нео)либерализмом, сегодня его склоняют во всех падежах и контекстах. Под маркой «устойчивости» теперь подается все подряд — от любимого бренда до курортного рая на другом конце света. Кажется, что самого термина greenwashing уже недостаточно, чтобы охватить все эти сомнительные практики.
Но откуда вообще взялась сама идея устойчивости?
Понятие устойчивости часто вызывает путаницу. Его, например, принимают за так называемую проектную устойчивость, когда получатель гранта обязан обеспечить финансирование еще какое-то время после завершения проекта. Однако это прямо противоположно тому, как устойчивое развитие определялось на международном уровне.
В основополагающих документах — в докладе Римского клуба «Пределы роста» (1972) и в отчете ООН «Наше общее будущее» (1987) — устойчивое развитие выражает осознание экологических и ресурсных, в первую очередь энергетических и сырьевых, ограничений бесконечного экономического роста. Оба документа исходили из предположения, что, несмотря на рост населения, человечество уже настолько богато, что обладает возможностью покончить с нищетой. Однако это возможно только в том случае, если богатые примут образ жизни, уважающий экологические пределы планеты, и позволят менее развитым странам получить справедливую долю мирового богатства. Поиск синергетических решений не был и не является «устойчивым состоянием гармонии», а скорее представляет собой процесс изменений, подчеркивающий необходимость учитывать долгосрочные последствия наших действий.
В основополагающих документах — в докладе Римского клуба «Пределы роста» (1972) и в отчете ООН «Наше общее будущее» (1987) — устойчивое развитие выражает осознание экологических и ресурсных, в первую очередь энергетических и сырьевых, ограничений бесконечного экономического роста. Оба документа исходили из предположения, что, несмотря на рост населения, человечество уже настолько богато, что обладает возможностью покончить с нищетой. Однако это возможно только в том случае, если богатые примут образ жизни, уважающий экологические пределы планеты, и позволят менее развитым странам получить справедливую долю мирового богатства. Поиск синергетических решений не был и не является «устойчивым состоянием гармонии», а скорее представляет собой процесс изменений, подчеркивающий необходимость учитывать долгосрочные последствия наших действий.
Таким образом, идея устойчивого развития имеет четкую историческую привязку. Ее нельзя путать с попытками сохранить власть рода или желанием быть наравне с «историческими нациями», так же как и проецировать ее на прошлое в духе: «Все хотели удержаться» или «Устойчивость — это просто продолжение прогресса другими средствами». Хотя прошлое может служить источником конкретных устойчивых практик — в сельском хозяйстве, рациональном использовании ресурсов, в урбанизме и жизни сообществ, — это все примеры, скорее, локального, а не глобального масштаба. И именно глобальность, в смысле планетарных границ, является одним из ключевых элементов концепции устойчивого развития, в отличие от человечества, разделенного на отдельные универсализмы вроде христианства или уммы.
Дискурс устойчивого развития сегодня характеризуется специфическим, хотя чаще неявным пониманием историчности. Впрочем, так было не всегда. Еще в вышеупомянутом отчете ООН 1987 года подчеркивалась беспрецедентность ситуации — на тот момент в мире было рекордное число голодающих, хотя производство пищи на душу населения достигло исторического максимума; загрязнение, вызванное экономическим ростом, оказалось самым масштабным за всю историю, а выбросы парниковых газов уже тогда угрожали повышением средней глобальной температуры. Постепенно, однако, осознание исторически решающего момента, которое лежало в основе Повестки дня на XXI век (итогового документа Саммита Земли в Рио-де-Жанейро 1992 года), начало исчезать по мере того, как достигнуть поставленных целей и внедрить соответствующую политику не удавалось. Принятая позднее декларация о Целях развития тысячелетия (2000–2015) уже сама ссылалась на себя как на «исторический момент».
Первая такая «глобальная пятнадцатилетка» сузила понимание устойчивости до задач и потребностей развивающегося мира — таких как ликвидация крайней бедности и голода, снижение детской смертности, обеспечение базового образования и еще пять аналогичных целей. Хотя принесла ощутимые успехи, в каком-то смысле она сыграла и медвежью услугу: создалось впечатление, что устойчивое развитие касается лишь бедных стран, а разницы между устойчивым развитием и устойчивым ростом почти нет.
Дискурс устойчивого развития сегодня характеризуется специфическим, хотя чаще неявным пониманием историчности. Впрочем, так было не всегда. Еще в вышеупомянутом отчете ООН 1987 года подчеркивалась беспрецедентность ситуации — на тот момент в мире было рекордное число голодающих, хотя производство пищи на душу населения достигло исторического максимума; загрязнение, вызванное экономическим ростом, оказалось самым масштабным за всю историю, а выбросы парниковых газов уже тогда угрожали повышением средней глобальной температуры. Постепенно, однако, осознание исторически решающего момента, которое лежало в основе Повестки дня на XXI век (итогового документа Саммита Земли в Рио-де-Жанейро 1992 года), начало исчезать по мере того, как достигнуть поставленных целей и внедрить соответствующую политику не удавалось. Принятая позднее декларация о Целях развития тысячелетия (2000–2015) уже сама ссылалась на себя как на «исторический момент».
Первая такая «глобальная пятнадцатилетка» сузила понимание устойчивости до задач и потребностей развивающегося мира — таких как ликвидация крайней бедности и голода, снижение детской смертности, обеспечение базового образования и еще пять аналогичных целей. Хотя принесла ощутимые успехи, в каком-то смысле она сыграла и медвежью услугу: создалось впечатление, что устойчивое развитие касается лишь бедных стран, а разницы между устойчивым развитием и устойчивым ростом почти нет.
Ответственность за собственное развитие вернула в дискурс устойчивости уже вторая глобальная пятнадцатилетка — Повестка дня на период до 2030 года, наиболее известная благодаря «17 целям устойчивого развития» (Sustainable Development Goals, SDGs). Она вернулась к принципу «общей, но дифференцированной ответственности» — то есть ответственности всех государств не только за собственное развитие, но и за «общие интересы человечества», с учетом различной (в том числе исторической) степени вины за экологический урон.
Тем не менее ежегодно на форумах ООН повторяется: мир не движется к достижению поставленных целей, а нынешняя ситуация должна стать тревожным сигналом для принятия быстрых мер. Согласно докладу Генсека ООН Антониу Гутерриша, в прошлом году прогресс был достигнут лишь по 12 % из 140 подцелей ЦУР (из 169 в целом; по остальным данные отсутствуют), по 50 % прогресса нет, а по 30 % ситуация хуже, чем в 2015 году.
Политические заявления в этом контексте напоминают «школу оптимистов» — философов, черпавших надежду на будущее из пессимизма настоящего, как об этом писал Станислав Лем. Акцент на структурах и циклах может быть интересен сторонникам школы Анналов, ведь по мере выхода человечества за планетарные пределы пропасть между среднесрочными циклами и «геологическим временем» уже не кажется столь глубокой.
Политические заявления в этом контексте напоминают «школу оптимистов» — философов, черпавших надежду на будущее из пессимизма настоящего, как об этом писал Станислав Лем. Акцент на структурах и циклах может быть интересен сторонникам школы Анналов, ведь по мере выхода человечества за планетарные пределы пропасть между среднесрочными циклами и «геологическим временем» уже не кажется столь глубокой.
Мы живем в режиме настоящего, которое уже не определяется ни прошлым, ни будущим, а только самим собой. Ряды индикаторов, отражающих как положительные, так и отрицательные тренды, растягивают это «сейчас» в континуум, начинающийся с базовых точек измерения и расходящийся в возможные сценарии. Через эти проекции будущего мы все чаще пытаемся понять, в каком настоящем находимся, особенно когда оно окрашено чувством тревожной неотложности.
Сложность устойчивого развития не только в масштабности задач, но и в ощущении, что все уже ясно: проблемы названы, решения описаны — остается только действовать. Но в реальности скорость изменений не оставляет времени на укоренение. Одни идеи сменяются другими, не успев проявить себя. В этом и заключается парадокс — ускорение усиливает застой. Это чувствуется и в стратегическом языке: тексты, написанные десятилетия назад, звучат почти как сегодняшние. Возможно, именно поэтому растет спрос не столько на новые знания, сколько на способность ориентироваться в уже накопленной сложности.
Мы живем среди множества возможных сценариев будущего, но редко осознаем, что они не заданы заранее. Будущее — не плоская проекция трендов, а значит, оно может быть иным. В этом и заключается тихая, но устойчивая надежда.
адаптировала Маргарита Скрипкина
______________
______________
Об авторе:
Ян Мареш (1987) — по образованию историк. В 2014–2023 годах работал в Канцелярии правительства Чехии, а затем в Министерстве охраны окружающей среды, занимаясь развитием повестки устойчивого развития с акцентом на стратегическое планирование. С октября 2023 года работает в Центре трансфера технологий, где ищет способы улучшить передачу научных знаний и их применение на практике в области социальных и гуманитарных наук.
Ян Мареш (1987) — по образованию историк. В 2014–2023 годах работал в Канцелярии правительства Чехии, а затем в Министерстве охраны окружающей среды, занимаясь развитием повестки устойчивого развития с акцентом на стратегическое планирование. С октября 2023 года работает в Центре трансфера технологий, где ищет способы улучшить передачу научных знаний и их применение на практике в области социальных и гуманитарных наук.
______________
Эта статья была опубликована в рамках PERSPECTIVES – нового бренда независимой, конструктивной и многоперспективной журналистики. PERSPECTIVES софинансируется ЕС и реализуется транснациональной редакционной сетью из Центрально-Восточной Европы под руководством Гёте-института. Узнайте больше о PERSPECTIVES.
Со-финансировано Европейским Союзом.
Однако высказанные мнения и взгляды принадлежат исключительно автору(ам) и не обязательно отражают позицию Европейского Союза или Европейской комиссии. Ни Европейский Союз, ни предоставляющий финансирование орган не несут ответственности за их содержание.
